Главная русская книга. О «Войне и мире» Л. Н. Толстого - Вячеслав Николаевич Курицын

(Некрасов и сам писал сатиры, и давал им место на страницах «Современника», и именно он был издателем «Физиологии Петербурга» и типологически схожего «Петербургского сборника») откровенно говорит о злобе как о двигателе прогресса.

«Возможность презирать и выражать свое презрение было самым приятным ощущением для Ситникова», ― так представляет одного из героев «Отцов и детей» автор романа. Но и сам Тургенев более чем не отказывал себе в болезненных насмешках над собственными персонажами. Юлий Айхенвальд, вспоминая похороны в рассказе «Несчастная», на которые пришла «какая-то кривобокая девица в синих очках на синем носе», резонно недоумевает: «За что обидел ее Тургенев, ее, только здесь и упомянутую, — ни раньше, ни после она не появляется?»

Я понимаю, как тонка тут грань, как легко дойти до абсурда: что же, писателю вовсе не выводить юмористические типы, и откровенных подлецов, например, не выводить, прямо-таки заставлять себя выискивать искры божьи во всякой душе? Это издевательство будет над писателем, если вменять ему такую ответственность. Да я вот не далее как в этой книжке высказывал недовольство, что Толстой ищет искру божью в Долохове, награждает его любовью к матери и сестре, мне это казалось надуманным. Но и что проблема высосана из пальца сказать нельзя: нападают же один за другим Тургенев, Салтыков-Щедрин, Писемский и Толстой на явление, от которого и сами не слишком свободны. И убийственность примера с кривобокой синеносой девицей никакой принципиальностью не отменить.

Леонтьев прослеживает «мелочность» Толстого на самых тонких примерах. Князь Болконский поссорился с обозным офицером и хотел его ударить. «Офицер махнул рукой и торопливо отъехал прочь». Леонтьев обращает внимание на эпитет торопливо. Смешная это претензия к Толстому или интересная? Есть ли в этом торопливо придирка, дополнительное унижение и без того проигравшего стычку офицера? Сам Толстой имел к себе подобные претензии, судя по тому, как «улучшал» героев в сравнении с черновиками и первыми публикациями, как удалял из образа Пьера буквально как раз ковыряние пальцем в носу. И, кстати, с синим носом барышня тоже встречалась в черновике. Но Толстой оказался деликатнее Тургенева, фразу старого князя «У меня была кузина, у которой нос был больше этой бутылки, и синий» удалил.

Возможно, то, что Леонтьев называет придирками, есть атрибут верховного рассказчика, одно из его неизбежных естественных проявлений. Торопливость офицера замечает не вполне Лев Толстой, а его метаавтор. Если «Война и мир» устроена как человеческое сознание, то она в каком-то смысле и не может себя контролировать, вернее, контроль тут был бы равен вытеснению человеком из сознания неприятной информации о мире и о себе. Несвицкий пережевывает что-то сочным ртом, и это Леонтьеву не нравится, для него это пережевывание, да еще и сочным ртом, — та же самая «избыточность наблюдения».

Но этому наблюдению суждено было совершиться.

Как и наблюдению, что со стороны могут казаться притворными стоны и крики раненых (так кажется Николаю Ростову) или подвергаемого наказанию солдата (его слышит Андрей). Сначала я даже прокомментировал эти эпизоды в том смысле, что автор пишет чушь, а теперь, подумав как следует, соглашаюсь, что да, человек часто не просто не способен оценить глубину чужой боли, а активно ее не признает, — и это психологическая защита (представляем себя раненым и искренне надеемся, что не настолько оно будет больно, чтобы вот так-то вопить).

Я согласен, чтобы эта книга за мной наблюдала, я, как преданный читатель «Войны и мира», сравниваю себя и с Несвицким, и с торопливым офицером, и я согласен, чтобы книга мне открывала обо мне в числе прочего и «избыточную» неприятную правду, я думаю, насколько я сам был тороплив-нетороплив в схожих ситуациях, мне хочется понять себя, а не обижаться за литературного офицера. То есть я не то, что «согласен», а просто знаю, что этой правды не скрыть при честном к себе отношении, а «Война и мир» — механизм честного отношения читателя к себе. А Леонтьева это раздражает так, как может раздражать не искусство, но сама реальность, и он, защищая от Толстого-сочинителя сочиненных Толстым офицеров, уличенных в тщеславии, переходит на личность реального Л. Н. Толстого, предполагает, что автору самому, видать, присуще это самое нехорошее тщеславие, а он валит на героев. Вот она, война читателя с писателем против войны писателя с героями, настоящая работа машины жизнеподобия.

Это получилось отвлечение, отпрядывание к старым темам. Догоним эту главу.

Склонность к предельно хамскому переходу на личности — вообще не самая приятная черта синхронного Толстому литературного сообщества. «Клоповоняющий господин» — именно так называет Толстой (увы, Толстой) Чернышевского в том же самом письме Некрасову, что цитировалось чуть выше (в старости Толстой клопов жалел, мечтал их полюбить[115]). Смрадной букашкой именовал Белинского Достоевский, имея в виду, видимо, то же самое несчастное насекомое, и эту аналогию в другую эпоху подхватит Розанов, обозначив Белинского как клопа, проехавшегося по русской литературе. Тургенев со своей стороны находил, что Фет так же плодовит, как клопы, и что, должно быть, по голове его проскакал целый эскадрон, от чего и происходит такая бессмыслица в некоторых его стихотворениях.

Фетовские клопы проскакали, правда, из воспоминаний Авдотьи Панаевой, которые изобилуют фантазиями, но насчет словоупотребления Тургенева вполне верится, его бранчливость хорошо известна. Например, Достоевского он называл прыщом на лице литературы (Достоевский в свою очередь отмечал, что Тургенев доит «убогую корову своего остроумия с иссохшим вымем»). Не щадил Иван Сергеевич друзей-литераторов и на иной манер: рассказывал про Писемского, что тот в свою бытность в Париже превратил, к ужасу прислуги и хозяев гостиницы, где жил, свой номер в уборную.[116] Писемский же называл Панаева безответной жопой «Современника», Островского — подлой кутейнической душой, «Искру» — вшивой.[117]

Только еще одна цитата из Салтыкова, и не в адрес коллег, а в адрес чиновника, и перейду к обобщениям. Из письма И. В. Павлову от 23 августа 1857 года: «В моих „Богомольцах“ есть тип губернатора, похожего на орловского. Ты представь себе эту поганую морду, которая лаконически произносит: „Постараемся развить“, и напиши мне, не чесались ли у тебя руки искровянить это гнусное отребье, результат содомской связи холуя с семинаристом?»

Обобщения же такие. Первое: лексика, понятийный аппарат. Вши, клопы, отребье, холуй, семинарист, кутейник[118]. Великие авторы демократического направления не просто целенаправленно оскорбляют своих оппонентов: интересно, в каких именно терминах. Подчеркивают атрибуты нищей жизни или низкого происхождения. Семинарист — по определению сволочь, вот что выходит. Или гляньте в примечаниях[119], как благородный историк Александр Иванович Тургенев оскорбляет Булгарина на национальной почве: «поляк безмозглый» и так три раза. Это, конечно, очень грустно.

Второе: война всех против всех — привычный